🧠 Гносеология радикального вопрошания ❓

🎥 Смотреть видео

---

Вступление

«Гносеология радикального вопрошания» — это попытка переосмыслить сам акт познания. Не как пассивное усвоение готовых истин, а как активный экзистенциальный импульс, пронизывающий всё наше бытие. Вопрошание — это не просто инструмент. Это способ существования мыслящего субъекта. Почему «радикального»? Ответ — в конце.

Тезис: вопрошание — это единственное, что позволяет нам получать знания. Это наш инструмент, способ познания не только мира, но и себя. Поэтому нужно уметь задавать правильные, наводящие, роскошные вопросы. Как я подозреваю, правильно поставленный вопрос — это уже половина ответа.

Менеджмент знания

При помощи вопрошания мы осуществляем менеджмент знания. Вопрошая о чём-либо, мы оживляем знание, реорганизуем его, обновляем и делаем актуальным для текущего пульса времени.

В эпоху турбулентного времени наше знание неизбежно устаревает. Этому явлению даже дали термин — фаллибилизм. Это концепция, утверждающая, что любое человеческое знание носит предположительный, временный характер и принципиально не является окончательным.

То, чем вас нафаршировали в университете, уже завтра может потерять актуальность. Поэтому необходимо выработать подход для ускоренного обновления знания, чтобы быть сопряжённым с пульсом времени. Этот подход я решил назвать гносеологией радикального вопрошания.

Экзистенциальная природа вопрошания

Важно отметить: вопрошание не следует сводить только к речевой форме. По своей сути оно исходит из самой глубины. Оно экзистенциально и задаётся всем нашим естеством, внутренней сутью. Вопрошание — это перманентно встроенный в человека импульс.

Если рассмотреть вопрошание фундаментально, то на экзистенциальном уровне человек есть носитель вопроса, чёрная дыра вопросительности.

Что же является побуждающим фактором, инициирующим импульс к вопрошанию? Он вытекает из изначального экзистенциального ощущения тщетности всего сущего, из глубинного ощущения того, что воспринимающий в своей сути неизмеримо глубже, чем то, что в нём отражается.

Говоря метафорически, человек чувствует себя как кастрюля, в которую налили слишком мало воды. И эта кастрюля бездонна — сколько бы воды ни налили, её объём всегда будет превосходить содержимое. Человек на экзистенциальном уровне ощущает себя чистым, ничем не обусловленным непосредственным восприятием, которое не может заполниться до конца.

Незнание себя как источник вопрошания

Фундаментальный вопрос: в чём состоит контент изначального вопрошания? Он вытекает из незнания себя. Воспринимающий, знающий, ведающий не знает самого себя. По отношению к самому себе у него тотальнейшее неведение.

Экзистенциалисты ввели понятие экзистенциала. Мы сталкиваемся постфактум с тем, что мы уже существуем, присутствуем. И за нами не стоит никакой сущности. Вспоминаем знаменитый тезис Сартра: «Существование предшествует сущности». Мы ничего не можем сказать о себе, кроме факта, что мы есть, что мы присутствуем.

Говоря метафорически, мы как зияющая пустота вопрошающего присутствия. Задавать вопрос самому себе — всё равно что пустоте спрашивать пустоту.

Эта вопиющая неопределённость для человека невыносима, она сродни пребыванию в опыте смерти. Поэтому человек инстинктивно включает бегство от самого себя к чему-то позитивному — предъявленному и определённому миру предметов, вещей, других людей. Человек на уровне экзистенции всегда развёрнут от себя на 180 градусов — от болезненной правды о своей пустотности, или лучше даже сказать, от своей неутвердительности. Это фундаментальный принцип человеческой природы: всегда отступать от себя, потому что избыточное сближение с самим собой смертельно.

Воля к знанию и её парадоксы

Из незнания самого себя возникает слепая воля к знанию. Прежде всего эта воля движет к знанию себя. На глубинном уровне знание другого — это в первую очередь знание себя.

Однако есть нюанс: сколько бы вы ни пополняли копилку знаний о мире и бытии, знание о другом не приближает вас к знанию о самом себе.

Выведу фундаментальную парадоксальную формулу:

«Если бы ты знал себя до конца, ты не увидел бы ничего, кроме себя. Знание другого говорит о том, что ты не знаешь себя самого».

Вторая формула из этого же нарратива:

«Всякое тобою увиденное несёт в себе недосказанность — указание на неопределённость, на незнание. Что лишь подтверждает: это всегда „не то“ и всегда „не ты сам“».

Полная формула:

«Всякое тобою увиденное — по определению уже Другое, а значит, оно всегда несёт в себе привкус недосказанности, всегда „не то“ и всегда „не ты“, что указывает на фундаментальную неопределённость и незнание. Это гносеологическое подозрение обнажает, что бытие по своей сути есть неопределённость, хотя и стремится выдать себя за нечто определённое через феноменальную явленность. Но сама эта явленность уже есть Другое, а значит — уже не ты. Следовательно, знание о бытии дано тебе исключительно через Другое, и потому ты, как воспринимающий, не совпадаешь с бытием, а лишь сталкиваешься с его отражениями».

Желание как вырожденная воля

Наряду с волей к жизни, волей к смерти, волей к смыслу существует и воля к знанию. Мы выяснили, что условием этой воли является незнание себя. Но эта воля слепая — она забыла общие предпосылки, с чего всё началось. Поэтому это уже не воля к знанию, а желание знания.

Воля утвердительна и всегда направлена на что-то определённое. Желание же горизонтально, оно действует на ощупь, оно не может идентифицировать, чего конкретно оно возжелало. Поэтому желание суть волнение — волнение бытия.

Первожелание и волнение бытия

Бытие — это неопределённость. Гносеологически неопределённость — это неведение. Желание — это вырожденная воля, забывшая изначальную направленность на стремление узнавания себя подлинного. Совмещая эти доводы, мы получаем первичное волнение, первичное движение изначальной субстанции бытия.

Это и есть реакция сознания на неопределённость, которую оно не может вынести. Это волнение, беспокойство — онтологическая тревога — всегда несёт содержание: «это всегда не то, это всегда другое, это не я».

Желание подобно вуали, которую накинули на невыносимую для сознания (свидетеля) неопределённость бытия. Эта вуаль маскирует тот факт, что знающий не знает самого себя. Это сокрытие порождает тотальнейшую лишённость — незнание о самом знающем. И это как раз и создаёт первичное движение, первожелание в ткани бытия.

Два типа вопросов

Теперь перейдём к методу вопрошания. Вопросы можно разделить на два типа: поверхностные и глубинные.

Поверхностный вопрос

В поверхностном вопросе отсутствует глубина. Он уже несёт в себе ответ в грубой, максимально тупой форме. Задавая его, человек хочет повторно убедиться в том, что он и так знает. Такой вопрос не трансформирует, он никуда не ведёт. Возникает из-за отсутствия логического завершения мысли — размышление идёт по тупиковым зацикленным веткам ассоциаций, выливаясь в диалог с самим собой, как зеркало. Это заезженная пластинка. Человек не получает логического завершения мысли. Даже если ему ответить, он услышит, но не вслушается.

Глубинный вопрос

Глубинный, искусственный, наводящий вопрос имеет внутреннюю структуру. Он кому-то адресован. Отсюда вытекает фундаментальная триада: вопрошающий, вопрошаемое и сам процесс вопрошания.

Структура вопрошания: Вопрошающий

Чтобы начать вопрошать, нужно сначала стать мыслящим субъектом. Для этого необходимо занять устойчивую позицию, от которой вы будете отталкиваться.

Однако чтобы углубить вопрошание, нужно перестать отождествляться с ярлыками, которые вы на себя навесили. Вопрошание начинается с позиции, где вы отвечаете на вопрос «Кто ты такой?» Но по мере преуспевания в гносеологии вопрошания внутренние «Я-концепты» отбрасываются, остаётся лишь устойчивое внутреннее ядро.

Вспомните метод радикального сомнения Декарта — тактику поэтапного растождествления сначала с плотными аспектами бытия, затем с тонкими. Через радикальное сомнение происходит проверка утверждений на достоверность посредством чистой логики.

Итог радикального сомнения — достижение молчаливой внутренней константы — состояния, в котором сознание очищено от предрассудков и поверхностных конструкций (представлений). В этой точке происходит акт Когито — акт ясного и отчётливого мышления. Это не постижение готовой истины, а первичное восприятие, чистое оперирование категориями до их оформления в суждения. Это не истина как содержание, а сама возможность истины — первичное пространство, где мышление совпадает с самим собой.

Эта внутренняя молчаливая константа — лишь условие. Результатом будет оперирование априорным знанием, чистыми категориями, в которых и возможно подлинное понимание.

Структура вопрошания: Вопрошаемое

То, к чему мы обращаемся, автоматически становится для нас объектом. Вопрошая о чём-либо, мы дистанцируемся от него, занимаем центральную позицию, и оно перестаёт нас обусловливать. Сам факт вопрошения проводит дистинкцию между тобой и этим объектом.

К чему можно вопрошать?

К бытию

Вопрос Хайдеггера: «Почему есть нечто, а не ничто?» Или, переигрывая Гегеля: «Почему бытие грязное, а не чистое?» Или если системно: почему бытие не определено? Почему бытие — суть неопределённость? И что обязывает эту неопределённость определиться?

К сущему

Как из несущего рождается сущее, как из нуля появляется единица? Вопрос о форме и содержании.

К миру, космосу

Онтологический вопрос: соотношение между хаосом и космосом. Почему космос дряхлеет, изнашивается и растворяется в бездне? В социальном аспекте: почему мир абсурдный и несправедливый?

К жизни и смерти

Почему жизнь бессмысленна? К смерти — подведение итогов: что это было и зачем?

К замыслу Бога / мировой истории

С чего всё началось? К чему пришли и куда идём?

К знанию (гносеология и эпистемология)

Гносеология исходит из аксиомы о познающем субъекте. Здесь ставятся вопросы об истине, достоверности знания и методе познания. Вспоминаем Канта: «Что я могу знать? Покуда я могу знать? Зачем мне это знать?» — здесь уже видны предпосылки к менеджменту знания.

Эпистемология рассматривает знание само по себе, в отрыве от субъекта. Она занимается мудростью, разлитой во всём бытии. Вопрос лишь в том, как правильно извлечь эту мудрость. Для первых философов, онтологически обусловленных, не было нужды в субъекте — они говорили о себе в третьем лице. По их видению, Бытие осмысливало само себя, и результатом этого осмысления была мудрость — ткань памяти бытия. В эпистемологии нет новизны, потому что в бытии уже всё есть — зёрна потенциальности любого знания.

Импульс к вопрошанию: «Баги Матрицы»

Импульс, сподвигающий к вопрошанию — это «баги Матрицы» — когда внутренние установки расходятся с непосредственным опытом проживания. Когда система описания мира не совпадает с действительностью, рвётся ткань топологии обыденного.

Чувствительный человек это подмечает и начинает вопрошать. Туповатый — проходит мимо.

Один из важнейших принципов: задаваемый вопрос уже содержит половину ответа. Но в силу внешних и внутренних обстоятельств вы не можете этот ответ понять (не хватает пустотности мозга для вмещения) или принять (он бьёт по вашим ценностям и установкам).

Важно овладеть навыком задавания наводящих вопросов — в философии это искусство майевтики, когда через вопросы происходит рождение знаний изнутри самим человеком.

Критерий прост: если итоговый продукт — подлинное знание, оно будет менять ваше бытие. Вы трансформируетесь и становитесь иным. Если же знание ничего не меняет — вы оперируете не знанием, а информацией. Чтобы информация стала знанием, она должна быть преломлена через опыт внутреннего проживания. Жизненный опыт — сырой материал. Чтобы он стал знанием, должен произойти акт понимания. Понимание — ключевой этап перехода опыта в знание с большой буквы.

Типология вопросов

Вопрос «Каким образом?»

Вопрос об эмпирическом знании, дискурс о внешнем. Познающий отчуждён от внутренней сути и имеет дело даже не с феноменами, а с их следами. Такое знание чаще всего не даёт трансформации. Усовершенствуем его до вопроса «Каким образом?» — он уже запрашивает внутреннюю структуру.

Вопрос «Что?»

Вопрос о сущности — основной философский вопрос.

Низший аспект: банальный свод описаний, параметров, характеристик, суждений. Цель — зафиксировать, не более.

Высший аспект: схватывание сути и смысла вещи — концепта, который делает вещь такой, какой она должна быть.

Чтобы углубиться в суть, недостаточно просто спросить «что?» — нужен внутренний интерес. Интерес либо есть, либо нет. Он возникает из внутренних экзистенциальных ценностей. Если отклика нет — нужно ответить на вопрос «Зачем мне это?»

Относительная определённость

Что ещё можно сказать о вопросе «Что?»? Это вопрос об относительной определённости. Относительность — это то, как одно соотносится с другим. Но не количественно, а качественно, фундаментально. Одно определяется через другое посредством подстановки предиката «есть». Всё просто: это есть другое, другое есть это. Вот, в принципе, и всё, что нужно знать об относительной определённости.

Важнейший нюанс: известное и неизвестное

Однако здесь есть тонкость. Чтобы эта определённость возымела силу, один из элементов — одно или другое — должен быть известным. Либо вы заранее условились, что для вас это известно, либо у вас есть достоверное знание на этот счёт. И тогда через более известное вы определяете менее известное.

Но если вы имеете дело с двумя неизвестными, то ваша относительная определённость окажется пустопорожней. Формально вы её вывели, но никакой содержательной силы она не имеет. Поэтому здесь нужно быть внимательным и удостовериться: точно ли нам это известно?

Вопрос «Почему?»

Вопрос о причине и следствии.

Низший аспект: попытка докопаться до первичного феномена. Можно уйти в бесконечную рекурсию, стать ребёнком-почемучкой. Вопрос обращён к внешнему аспекту феномена — движение в горизонтальной плоскости, где новые причины нанизываются на новые следствия. Вопрос «почему» в низшем аспекте плюхается в феноменальность.

Высший аспект: вопрос переводится в фокус логики, фундаментальной логической сцепки «что было до, что было после» — не в смысле проявления, а в диалектическом смысле — что из чего вытекает. Это вопрос о правильном диалектическом выведении одного из другого. Вспоминаем Гегеля и Декарта: «Следствие не может быть больше своей причины».

Вопрос «Когда?»

Низший аспект: вопрос о хронологической координате — положение стрелки на циферблате, механистическое время Хроноса.

Высший аспект: вопрос «Когда?» как событие. Задавая его, мы находимся в предвкушении событийного ряда. Обыденное время — дление, длительность, чередование однообразия без событийности. Когда врывается вопрос «когда?», происходит разрыв горизонтальной топологии длительности.

В этот разрыв врывается активное волевое напряжение, перестающее быть просто ожиданием и становящееся знамением грядущего. Именно этот разрыв полагает само событие.

Событие — совместное бытие, сосуществование. Сосуществование сознания и бытия. Без сознания бытие схлопнулось бы в непрерывную длительность. Сознание вводит элемент времени, откуда возможна организованное движение и нить повествования.

Эта нить — историчность субъекта, его встроенность в провиденциальный замысел. Вопрос «когда» — это провокация событийности, акт, в котором сознание взывает бытие к встрече, разрывает скучное дление и учреждает себя как субъект, способный творить бытие как осмысленную структуру.

Вопрос «Зачем?»

Вопрос о смысле. В отличие от «почему», ищущего причину (в низшем аспекте — прошлое, в высшем — логическую последовательность), вопрос «Зачем?» обращён в будущее — или даже в вечность. Он спрашивает о том, ради чего всё существует.

На первый взгляд вопрос «зачем» кажется простым, но чем глубже мы погружаемся, тем труднее ответ. Самая распространённая ошибка — отождествлять вопрос смысла с вопросом о цели.

Цель — локальные ориентиры, конкретный результат. Цель конечна: достигнув её, ставим новую.

Смысл — нечто иное. Он не исчерпывается достижением, не требует постоянной смены ориентиров, а требует углубления понимания. Смысл — внутренняя движущая сила, остающаяся с нами, даже когда все цели достигнуты.

Если бы смысл сводился к целесообразности, ответ был бы очевиден: «Чтобы быть». Но тогда зачем столько людей мучаются и ищут смысл? Почему просто быть недостаточно?

Определения смысла

Смысл как контекст

Смысл любого явления связывает его с целесообразной организацией мира, предусматривая ему место в мироздании. Контекст — не то же самое, что цель. Он говорит о месте, связи, включённости в целое. Но это определение не выводит нас к трансцендентному, оставаясь в рамках имманентного. Хотя здесь можно поспорить — всё зависит от глубины понимания. Вопрос о целесообразной организации мира можно свести к вопросу о провиденциальном замысле: почему Творец сделал мир именно таким?

Смысл как миф

В эпоху постмодерна, когда Логос выродился, мы имеем дело с максимальной онтологической изношенностью. Постмодерн — это деконструкция внутренней логики бытия. Раньше миф предоставлял человеку готовый контекст — «кровь мифа» питала логику бытия. Но эта кровь исчерпалась. Человек оказался перед необходимостью самому заниматься смыслотворчеством и мифотворчеством. Мы больше не можем просто принять готовые смыслы — мы вынуждены создавать их сами, вырабатывать необходимую глубину понимания. Гносеология вопрошания — один из этих новых инструментов.

Смысл как экзистенциальная потребность в утверждении

Смысл — это экзистенциальная потребность в утверждении. Но не абы в каком, а в подлинном. Полная формула: смысл — это внутренняя экзистенциальная потребность в подлинном утверждении. Если ещё строже: Смысл — это императив подлинного утверждения.

Что это значит? А значит, это очень фундаментальные вещи на самом деле.

Когда человек задаётся вопросом о смысле, он неосознанно ищет нечто безусловное, абсолютизирующее. Он хочет утвердить себя не в социальном смысле, не как личность и даже не как часть сущего — вещь среди других вещей в мире. Это было бы слишком банально и поверхностно. Если бы человек утверждал себя как сущее, он бы удовлетворился своей принадлежностью к онтологическому порядку вещей.

Но его экзистенциальный вопрос намного глубже. Он хочет утвердить себя как сам факт своего присутствия, как то, что он есть, а не чем он является. Речь идёт не о том, кем он является, то есть сущностью, и не о том, к какому классу объектов он принадлежит. Речь идёт о самом сознании. О том, благодаря чему вообще есть мир и сущее воспринимается.

Сознание — свидетель. Человек как вопрошающее присутствие внеонтологичен. Он не есть само сущее, он есть то, через что сущее вообще обнаруживается, воспринимается. Поэтому его утверждение не может быть утверждением в мире. Оно должно быть утверждением самого присутствия, которое не может быть сведено ни к какой объективности.

Он экзистенциально хочет сказать: «Я есть», и это неслучайно. Не «я есть такой-то и такой-то», не «я есть часть мира», а просто «я есть» — как чистый факт, как абсолютная данность, которая не нуждается в обосновании через что-то другое. Именно это и есть подлинное утверждение. Утверждение самого присутствия воспринимающего, которое является не сущим, не сущностью и не несущим, а является тем, что делает возможным то, другое и третье.

Парадокс субъекта

Это присутствие рождается из фундаментального кризиса всепоглощающей изначальной бесконечности. Бесконечность — активная экстравертная негация, направленная наружу, чья суть в чистом отрицании всего, что не есть она сама. Она стремится уничтожить любую границу.

Это подобно острому клинку чистого отрицания, который не может пребывать в покое и стремится уничтожить любую границу. Поэтому любое возможное исключается, как не она.

Однако свидетель есть. И это парадоксально. Субъект стоит в центре кризиса реального, прорастая из отрицания самого себя как парадоксальное утверждение того, что не должно быть и не может быть. Субъект — это ограничение бесконечного, отрицание отрицающего. Он рождается как рефлекс, отражение, возникающее в акте отрицания.

Он рождается как рефлекс, неизбежное отражение отражения, возникающее в самом отрицании. И эта невозможность этого субъекта и есть его суть (по сути значит по происхождению). И она тоже должна быть скрыта. И она скрыта в том, что является бесконечным негативом. А бесконечный негатив существует как отрицание невозможного. Точнее, невозможное дано как отрицаемое бесконечным негативом.

Дано, значит, действует. То есть оно проявлено, оно существует. Но здесь ключевое большое «но» — оно не дано само по себе, а именно как отрицаемое. Субъект — это тот, которого нет. «Нет» здесь означает отсутствие самоутверждения. Свидетель не исходит из своей самодостаточности.

Он не есть нечто, что утверждает себя самого. Он есть пассивная функция, рефлекс, то есть ответка невозможного на негатив. И поэтому его существование — это не утверждение себя, а чистая реакция на отрицание. Поэтому его бытийственность не самодостаточна. Она есть просто функция от освидетельствования этого самого негатива.

И поэтому он, как свидетель, существует ровно настолько, насколько он свидетельствует и тем самым ограничивает всепоглощающий негатив. В нашем обыденном случае этот негатив представлен как силы энтропии и гравитации. А свидетель — это точка, где бесконечность, говоря образно, спотыкается о саму себя, где её тотальное отрицание отталкивается о нечто, что она не может уничтожить. Субъект — это тот, кого нет (нет самоутверждения). Он есть пассивная функция, рефлекс, ответ невозможного на негатив. Его существование — не утверждение себя, а чистая реакция на отрицание. Он существует ровно настолько, насколько свидетельствует и тем самым ограничивает негатив.

Смысл жизни vs смысл бытия

Обычно вопрос о смысле сводится к вопросу о смысле жизни. Но жизнь — это аспект бытия, а не само бытие. Смысл жизни довольно очевиден и выражен в двух аспектах:

Первый аспект смысла жизни — это сохранение единства в многообразии. Жизнь стремится к бесконечному многообразию сущих, но не как к хаосу, а как к интеграции их в сингармоническое единство пульса жизни. Образно и абстрактно это можно свести к пульсу рекурсивной фрактальной плоскости — к ритму, в котором многообразие не разрушает целое, а постоянно возвращается к нему, обновляя его из самого себя.

Второй аспект смысла жизни — это манифестация субстанции желания. Жизнь есть не просто существование, а явленная форма, через которую желание реализует себя. Желание — не случайный побочный эффект бытия, а его движущая сила, его «огонь», который находит своё выражение в многообразии живых форм. Каждое сущее есть манифестация этого желания — способ, которым оно проявляет себя, утверждает себя в мире, вступает во взаимодействие с другими формами. Манифестация желания есть акт проявления. Она не просто «случается», она утверждает себя. Жизнь — это сцена, на которой желание разворачивает свой сюжет. Но это не произвольная игра; это подчинение внутренней логике самой жизни, её стремлению к полноте и выражению.

Запад говорит: в смысле жизни никакого смысла нет. Восток отвечает: смысл жизни в самой жизни. Оба ответа неудовлетворительны, потому что они имманентны — они не выводят к трансцендентному.

Свидетель, будучи внеонтологическим, не может удовлетвориться ответом, лежащим в той же плоскости, что и то, что его обусловливает (жизнь). Ему нужен ответ о самих основаниях жизни, то есть о бытии: почему вообще есть что-то, а не ничто? Поэтому вопрос нужно ставить глубже: не о смысле жизни, а о смысле самого бытия.

Бытие как вращение возможностей

Бытие — это возможности. Бытие есть то, что может быть. Существование возможностей состоит в их непрерывном круговращении (коловращении): одна возможность сменяется другой, и так до бесконечности. Бытие — пластилин, который сам себя движет, перемалывает, пересоздаёт.

Это круговращение порождает протяжённость (res extensa по Декарту) — ткань, в которой разворачивается движение. Протяжённость — длящаяся актуальность вращения, его развёрнутость в пространстве.

Если нам дана абсолютная свобода мышления и полагания, вопрос упирается в то, что именно мы слепим из этого пластилина.

И здесь — главное противоречие. Бытие как вращение возможностей всегда условно. Возможность всегда может быть заменена другой. Она не уникальна, не окончательна, не безусловна. А свидетель ищет именно безусловное — утверждение, которое не зависит от обстоятельств, не может быть отменено или заменено.

Вопрос о смысле — это вопрос о том, возможно ли в этом мире условных возможностей найти нечто безусловное. Я подозреваю, что нет.

Вызов энтропии

Отсюда другой вопрос: возможно ли утвердить себя так, чтобы это утверждение не было просто одной из возможностей, а было единственным и окончательным?

Утверждение должно противостоять негативной бесконечности, чья проекция в опыте — гнетущая сила энтропии, времени Хроноса. Хронос всё обесмысливает. Ваша задача — вывести и кристаллизовать такой смысл, который был бы вечным, в идеале разумеется.

Смысл в высшем аспекте — это всегда выход на трансцендентное. Смысл — это внутренний импульс, императив, направленный на поиск безусловного утверждения. Но бытие предлагает лишь ротацию условных возможностей. Человек оказывается перед выбором: либо принять эту игру как есть, либо продолжить вопрошать, зная, что окончательный ответ недостижим.

В этом парадоксальность и трагедия величия смысла. Смысл — не то, что мы можем получить, а то, что мы постоянно создаём в акте вопрошания. Понимание этого позволяет не впадать в отчаяние, а принять вечную познавательную деятельность как единственный возможный способ существования мыслящего субъекта.

Человек как единица сознания, как мыслящая субъектность, как присутствующий обречён на вечное познание. Если ты отказываешься — на этом всё.

Вопрос о смысле — это не вопрос о цели, а вопрос о способе быть. Ответ всегда временен и контекстуален. Но сам акт вопрошания уже есть утверждение нас самих. Мы есть, поскольку мы вопрошаем (мыслим, полагаем). В этом наша единственная, но достаточная причина быть.

Пределы метода: знание невозможного

Можем ли мы вопрошать о том, о чём никогда не слышали?

Мысленный эксперимент: юрта, чукча и апельсин

Перейдём к следующему мыслительному эксперименту. Итак, юрта, чукча и апельсин.

Юрта — это отображение внутреннего космоса чукчи, его зона знания. Внешний мир — это зона незнания. И есть третья область — непознаваемое.

У чукчи есть свой уклад и язык, своя внутренняя логика. И если в его языковой матрице нет понятия «апельсин», то он не сможет о нём ничего спросить — в общем-то говоря.

Теперь, если мы абстрагируемся от этого примера, то мы в каком-то смысле имеем дело с абсолютным незнанием, или, по-другому, с чистым неведением. Что такое чистое? Чистое — значит, нет утверждения. Причём это «нет» категорическое. Оно не оставляет даже места на какие-либо подозрения о существовании. Это такое «нет», что тут и Сократ, как говорится, рядом не стоял со своим «я знаю, что ничего не знаю».

Понятно, что Сократ говорил о том, что в силу нашей ограниченности, нашей конечности нам недоступна вся полнота знания. Так вот, чистое неведение — это не о полноте или неполноте знания, а о том, что этого вообще нет. Какой бы полноты знания ты ни достиг, гипотетически, даже если бы пришёл в точку всезнания, то, несмотря на это, чистое неведение, абсолютное незнание — всегда от тебя ускользало. Здесь мы уже работаем с категориями абсолютных оппозиций.

Продолжаем логику. Однако, когда апельсин был привнесён в его юрту откуда-то извне, чукча по поводу апельсина стал уже осведомлённым, что такое вообще есть. И как результат — и тут внимательно — чистое неведение оборачивается невозможным и становится знанием невозможного.

Почему невозможное? Невозможное потому, что апельсин не мог самовозникнуть из его собственной языковой и культурной матрицы. Он был привнесён извне как откровение свыше, так сказать. Но это в узком смысле. В широком же смысле чистое неведение оборачивается невозможным, так как уже дана крупица некой утвердительности, которая уже вполне мыслима.

Тупик вопрошания

В гносеологии радикального вопрошания вопрос уже содержит не половину ответа, а признание собственной неполноты, собственной недосказанности. Вопрошание — акт, в котором субъект утверждает: «Я не знаю себя, поэтому я спрашиваю о другом». Это не недостаток, а гносеологическая структура. Если бы мы знали себя, другого как категории не было бы вовсе, и в вопрошении не было бы никакого смысла — если ты и так это знаешь, какой толк тебе вопрошать?

В этом и состоит тупик вопрошания как метода. Если мы выйдем на вилы с непознаваемым — на знание невозможного — велика вероятность провала. Метод вопрошания в нынешнем виде сводится к навигации в мыслимом, то есть в возможном. Философы так прямо и говорят, что мыслить можно только возможное.

Но задача радикального вопрошания — выйти на контакт с невозможным. Но можно ли вопрошать о невозможном? Если мы уже о нём вопрошаем — мы находимся в оппозиции с другим.

Первое: когда мы вопрошаем, вопрошаемое объективируется.

Второе: согласно трансцендентальной логике, наше индивидуальное сознание — это манифестация, персонализация невозможного, говоря образно, молнии свидетельствования. И получается, что, вопрошая о невозможном, мы его объективируем, как бы отдаляемся от него. В этом нет смысла. Это первый момент проблематики.

Второй момент. Как писалось выше, в чистом неведении нет утверждения, нет знания (знание суть утверждение). А в невозможном уже присутствует утвердительность. Но вопрос: каково содержание этого невозможного? Что оно утверждает? Ответа нет, и поэтому невозможное не самодостаточно. Оно существует не как позитивное утверждение, а как функция, рефлекс, ответ на отрицающее его (отрицаемое) бесконечное.

Если невозможное дано только в модусе отрицания — что же оно утверждает? Утверждает ли оно само себя или просто саму возможность отрицания? Вопрос остаётся открытым и определяет границу метода радикального вопрошания.

Молчание, речь и немота

Вопрошание в глубинном смысле — это состояние предречения. Вопрошание с большой буквы проистекает из молчания, но не из пустоты (ничто).

Здесь важно сделать оговорку: не надо сваливаться в адвайту или какой-нибудь буддизм. Пустота в подлинном смысле — это отсутствие не только речения, но даже самой возможности молчания. Пустота — суть чистый нейтрал, она не озабочена никаким вопросом. В пустоте не может быть никакой речи, в том числе и молчания.

Молчание — это уже потенциальность к речению. Это состояние, в котором Логос ещё не родился, но уже ощущается его грядущее присутствие.

Что ещё важно понимать? Молчание и речь — это диалектическая пара. И в этом их ограниченность. Они вращаются внутри одной структуры, внутри одной оси: либо слово сказано, либо оно ещё не сказано. Молчание — это ещё не выход за пределы. Оно остаётся в рамках той же оппозиции, что и речь. Оно есть её тень, её ожидание.

А вот немота — это уже более интересная штука. Это нечто иное. Немота — это и не молчание, и не речь. Она выходит за пределы обоих. Это не то и не другое. Немота — это состояние парализованной мысли перед подлинно реальным, которое не может быть схвачено речью, потому что у него нет предела. Немота есть как непреложный факт — она не может разрешиться.

И именно из этой безвозможности выражения рождается вопрошание о невозможном — как первая попытка Логоса (о Трансцендентном) вырваться из немоты и перейти в молчание, а из молчания — уже в речь о Творении.

Но всякая такая попытка — это дерзость, дерзновение, и это уже желание. Желание чего? Желание определить то, что не может быть определено, или, если сказать по-другому, желание подлинно определённого. Что это такое? Ну, как-нибудь в другой раз.

Итоговые тезисы

Подведу краткий итог. Основные тезисы.

Первый. Человек обречён на вечную познавательную деятельность. Корень вопрошания кроется не в недостатке знания о мире и бытии, а в изначальном незнании самого себя, самого знающего.

Второй. Какой бы объём знаний о мире мы ни накопили, это не приведёт нас к самим себе. Знание о мире есть знание всегда о другом. Оно лишь свидетельствует о том, что ты не знаешь себя самого.

Третий. Вопрошание о непознаваемом, о невозможном — это попытка мыслить немыслимое. Ты ступаешь в область парадоксальных дихотомий, где сам вопрос экзальтируется и становится признанием нетождественности как исходной предпосылки. Корневая причина, импульс, условие того, что ты вообще можешь вопрошать — это незнание самого знающего. Результатирующий аспект — воля к знанию, или точнее, желание к знанию, которое рефлексивно движется к подлинному утверждению.

Четвёртый. Подлинное утверждение — это безальтернативное утверждение, которому нет альтернативы. Оно безусловно, его нельзя заменить чем-то другим, оно ни на что не ссылается. Можно, конечно, свести это к самоидентификации субъекта — сказать, что это и есть подлинное утверждение. Но это только рабочий момент, чтобы хотя бы с чего-то начать, чтобы заиметь точку абсолютного нетождества, несовпадения ни с чем в бытии. Но эту гносеологическую точку познающего, это «я», его надо ещё как-то утвердить.

Вопрос не в том, чтобы утвердить себя в бытии, а в том, чтобы в первую очередь утвердить себя для себя самого. Это и есть точка несовпадения ни с чем — абсолютное единственность. Это и есть абсолютизация нетождества, ответ на которую открывает путь к рождению нового Логоса.

💠 Да прибудет с вами подлинное утверждение!